Александр Повзнер

Москва, Россия

Галерея «Пересветов переулок» представляет выставку скульптора Александра Повзнера, на которой впервые будут показаны его графические работы. Выставка продолжает программу о современном рисунке «Только бумага».

Работа выставки: 2 июня - 24 июля 2016 

На выставке в галерее «Пересветов переулок» вы впервые показываете не скульптуру, а графику. Это эскизы к будущим объектам или самостоятельные работы?

Проект называется «Только бумага» — на нем художники представляют именно рисунки. А я всегда рисовал — вообще с самого начала. С рисунка начинал — потом только перешел к лепке. На выставке разные истории: эскизы, технические наброски, маленькие почеркушки. Рисунок — это самостоятельный жанр, отдельный совершенно. Если есть идея, то можно ее нарисовать, а можно слепить. Можно только слепить, а можно и нарисовать, и слепить. То есть графика — это совершенно самостоятельный департамент.

Из чего складывается ваш рабочий процесс? Каким образом рождаются мысли о проектах?

Есть такой отдельный тип художников, которые берут некую идею, осуществляют ее и в конце этого процесса делают выставку, проект. Я же, даже если не будет никакой выставки, все равно буду рисовать. Это моя потребность — я это очень люблю. Может быть, потому что просто не умею ничего другого делать, и стараюсь, стремлюсь к тому, чтобы делать вот это одно, но хорошо и каждый день. Независимо от чего бы то ни было. 

Как вы собирали экспозицию для «Пересветова переулка»?

Предполагалось, что с рисунком будет легче. Оказалось — сложнее. Вообще если сравнивать, то для меня скульптура — это земля, камень, форма, вес. Живопись — это вода. Рисунок — огонь, воздух. Он быстрый, подвижный. Честно говоря, и понятия не имел, как буду выставлять весь этот хаос. У меня на столе все в одной куче валяется: блокноты разные, листы. Одно посмотрел, потом другое — и вот они уже как бабочки по лужайке порхают, и мне их надо по одной ловить и прикалывать к стене. Если меня бы просто запустили в галерею и сказали «делай, что хочешь», я бы сложил все кучей на полу. Или, правда, с стенке прикол. Люди бы приходили, смотрели на кучу. Но задача была сложней — надо было делать настоящую выставку, используя формальный подход. И я нарисовал эскиз выставки — интуитивно понял, что надо мыслить строго расчерченными блоками, как будто передо мной сетка координат.

В одном интервью вы говорите, что художник не должен давать текстового объяснения своим работам. Работа должна существовать сама по себе, никак не ограничиваться. Что выставка — это приватная встреча зрителя с искусством.

Для меня изобразительное искусство непереводимо. Его можно проанализировать в тексте, но вы все равно не сможете сымитировать языку музыки, язык живописи. Вы можете описать их, но не сможете передать их вкус. Картинка обладает такими свойствами, которые нельзя отразить в тексте. Вообще текст — самостоятельный жанр, и это видно по разным художникам. Есть художники хороших названий. Есть произведения, названия которых лучше, чем они сами. Текст — не моя сильная сторона. Хотя я люблю читать, обо всем думаю, рассуждаю. Просто я не соединяю эти две вещи.

У вас в рисунках часто встречается такой абсурд, поиск нереальных ситуаций — сидящая лошадь, например. Откуда это?

Все это связано с моей попыткой понять собственный внутренний мир, мою жизнь, мою свободу, все эти ситуации, с которыми я сталкиваюсь. Почему лошадь сидит? Лошадь и лошадь. Но если расшатать зрение, тотальную иллюзию всего… Дело не в лошади, а в том, чтобы предать известным вещам нехарактерные им свойства. Тогда сбиваются все понятия — то же понятие лошади — и вообще все. Мне нравится, что я все это могу устроить, используя самые простые, самые доступные средства. Я ведь самый обычный человек — не плыву на корабле, не покоряю горы, — но испытываю такой же драйв в своем маленьком космосе, такие же эмоции. Знаю, на жизнь сильно влияют путешествия; это такая встряска для всего организма, который начинает утрировано работать, и ты все вокруг неожиданно начинаешь подмечать. Все равно что более интенсивный режим стиральной машины. Так вот у меня режим иной. Я борюсь с жизнью, сидя в мастерской — по большей части в одиночестве.

То есть удел российских художников — это постоянная борьба?

Вообще-то это херовый удел.

Но в России зритель не особо подготовлен, и потому почти всегда критически воспринимает современное искусство. Вы сталкиваетесь с недопониманием?

Постоянно. Я вижу это непонимание везде, как свойство, как явление. Ведь что такое работа? Работа — это моя идея, то, что я сделал сегодня за столом, что закончил и что принес на выставку. Или то, как это потом выставили. Как рукопись с правками на полях, которую чистят, перепечатывают на бело и снова черкают. Нет границ и в искусстве — все перетекает одно в другое. И непонимание человека того, что я хотел сказать, — это хорошо и правильно. Это так и должно быть, потому что абсолютного понимания я никогда не добьюсь. Я же не математикой занимаюсь. Мне кажется, наоборот, интересно лепить такие снежки и бросать их, и смотреть, как они летят.

Расскажите про свою учебу. Вы же помимо двух классических школ — Суриковского института и Академии Глазунова — окончили ИПСИ.

Поскольку я вырос в семье художников, с детства предполагалось, что я тоже буду художником. Поэтому я пошел на скульптуру — чудовищную! — в Глазуновку, потому, как считалось, мне нужно образование получить. Сейчас-то я точно знаю, что это не нужно было.

Почему не нужно?

Потому что все и всегда нужно выбирать самому — но прежде знать, что ты хочешь. Шесть лет подряд рисовать и лепить с натуры, готовиться к тому, что ты будешь всю жизнь лепить статуи? Я думаю, это не нужно.

Но тем не менее, это нашло свое применение в вашем творчестве.

Я с этим работаю, как с травмой — вот убейте меня, я не уверен, что это надо. Тот же навык можно приобрести не ценой шести лет практики. Из Глазуновки меня, к слову, выгнали… Ну, веселиться стал, возраст у меня такой был. Москва в те годы кипела — все было для нас. А в Глазуновке было просто невыносимо, я жутко там мучился, ничего не делал, прямо безумие какое-то было… И выгнали. Чистка была — несколько человек тогда еще отчислили. И мы все пошли в Суриковский — как бы по логике. В там было еще хуже. То есть если Глазуновка — это просто маргинальное место, адское и безумное, такая мамлеевщина настоящая, то Сурик — это просто склиф, травмпункт, где сразу начинают ломать руки, с хрустом, мучительно. Я продержался там год или полтора. Потом как-то утром вышел с утра с работой, которую надо было везти в институт. Тяжелая — на себе не дотащишь. Нужно было машину ловить. А вокруг хмурая, противная осень, рядом остановка, на которой стояли хмурые люди, и все вокруг такое серое. Подъезжает какой-то «москвич» жуткий — я понимаю, что работу свою я в него не запихну, и решил, что все, не могу больше. Послал все к черту! А еще через какое-то время у меня появилась мастерская. И начался период, когда имея очень маленькие теоретические знания, прочитав очень мало книжек, но при этом имея очень много энергии, я работал в мастерской и практически десять лет не показывал никому ничего. У меня было мало друзей-художников. Потом только под конец начались выставки, которые делали мои друзья по клубной тусовке. 

Можно сказать, в собственном соку варились?

Да. И ужасно мучился. Потому что не было интернета, не было доступа к образованию, к каким-то правильным людям, к мыслям.

Но почему вы решили пойти учиться в ИПСИ?

Со временем образовался небольшой круг товарищей, друзей. Появился Хохловский переулок, который организовал художник Тимофей Караффа-Корбут, мой товарищ — нас с ним вместе из Глазуновки выкинули. В Хохловском переулке появился ИПСИ, первые курсы Стаса Шурипы пошли — мы начали дружить, общаться. Потом мне позвонила знакомая и говорит: «Ты можешь зайти ко мне на бульвар в мастерскую?». Я говорю: «Могу». Взял альбом, пришел, а там темная такая мастерская, свет как у Рембрандта, и сидят Шурипа с Бакштейном. Оказалось, это приемный экзамен. И меня приняли. А начался ад, потому что учиться было реально очень тяжело. Я линял, натурально сбрасывал старую шкуру и натягивал новую. Я даже бросил лепить, бросил рисовать, не мог смотреть на свои работы, я даже заболел на год. Когда на тебя сваливается много новой информации — в том числе и про то, чем ты занимаетесь, — совсем по-другому начинаешь смотреть на свои работы. Я ненавидел все, что узнавал нового, но все это мне было очень надо.

То есть ко всем новым художественным институциям, как ИПСИ или Школа Родченко, вы относитесь хорошо?

Очень хорошо! Они очень нужны, потому что, если мы не отказываемся от социальной жизни, если признаем, что живем в обществе и живем по правилам, то вся эта теория, которую преподают в том же ИПСИ, чрезвычайно полезна и нужна.

Есть ли современные российские художники, чье искусство вы можете отметить?

Всех художников люблю, все искусство. Нет плохого искусства! К тому же для меня абсолютно чужды другие профессии — бизнесменов я вообще не понимаю.

Но есть же что-то, что сильнее обычного трогает душу, задевает?

Люблю в музеи ходить — старое смотреть, традиционное, древнее, доисторическое. Вот это задевает — когда попадаешь на территорию чужого произведения, и тебе там хорошо. Чужие произведения бывают чудесными, как прекрасный лес, по которому ты бесконечно можешь гулять, все время чему-то удивляясь. Но бывает и так, что тебя будто в коробку засунули. В некоторых произведения есть что-то острое вроде шампура. Или — наоборот — костыль, какая никакая подмога тебе…Такие вещи сразу чувствуются — и сразу понятно, что человек талантливый.

С точки зрения художника, есть ли в сегодняшней Москве какие-то аспекты, которые вас не устраивают?

Много чего могло бы быть лучше в России с искусством, но это не моя профессиональная область. Сам я делаю, что могу, что умею, — стараюсь. При этом я совершенно счастливый человек, что само себе уже замечательно. Но мне повезло. Искусство — это же несерьезно и всегда в радость. Серьезно — это отношение к людям, а искусство — это шутка. Всегда в плюс, всегда экстра. Всегда только отдаете, а это легко и радостно. И никаких зубодробительных жертв.

Большое спасибо за организацию и подготовку материала Ольге Базуевой. Фотографии предоставлены галереей «Пересветов переулок», фотограф Григорий Матвеев.

peresvetov-gallery.com

povzner.ru

Share
Наверх